Свернуть колонку


 ANGELS -

Привет, Гость
avatar


 Online -

13 Гостей, 0 Пользователей

 

Максимум онлайн сегодня: 19.
Максимум онлайн за все время: 244 (22 Январь 2014, 14:11:30)


Автор Тема: Новогодняя сказка  (Прочитано 1458 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн занозка

  • Уже 3й уровень
  • Сообщений: 71
    • ***заноза***
Новогодняя сказка
« : 31 Декабрь 2015, 20:58:58 »
Подарок судьбы

- Вжик!
Просвистело мимо уха, и холодный воздух ударил в лицо пятерней, сбив дыхание.
- Бух!
Огромная сосулька - не меньше метра длиной, украшающая ледяной бородой вытянутую руку Ильича, обрушилась в паре сантиметров от  Любы.
 
- Гав! - злобно и одновременно испуганно тявкнул Рэкс.

  Сколько Люба себя помнила, памятник Ленину жался на пятачке слева от железнодорожного вокзала. Когда-то его постамент  подкрашивали, и обновляли позолотой буквы и даты. Но вот уже пять лет никому до изваяния нет дела. Как и уцелел? В соседнем райцентре все памятники вождей революции давно сбросили, а у них вот остался, как дань памяти или уважения к прошедшей эпохе. Хотя какое уважение? По весне какие-то недоумки забросали постамент и самого вождя тухлыми яйцами, а ей - Любе пришлось отмывать, по приказу станционного начальства. Маленький парк, окружавший памятник и здание вокзала,  давно зарос и превратился в почти непроходимые заросли. Зато отремонтировали и расширили строение и, когда хулиганье оторвало водосточную трубу, начальство, ничтоже сумяшеся, приказало водосток удлинить, дабы отвести потоки вод небесных от фундамента и стен обновленного вокзала. А то, что желоб теперь оканчивался аккурат над  указующим перстом Ильича, никого не волновало. В последние дни оттепели сменялись морозами, и на руке Ильича наросла хрустальная лохматая друза синеватого, мутного льда. Именно тогда, когда Любаша, отпросившись чуть раньше времени с работы, - Новый год же завтра, бежала домой, и срезая путь, проносилась под памятником, Ильич прицельно сбросил импровизированный снаряд, промахнувшись всего на пядь.

- Матерь  Божья, совсем осатанел что ли? Чого ты на людей кыдаешься? - спросила Любаша у каменного Ленина, попытавшись разглядеть ответ в выражении хитрых глаз под козырьком неизменной кепки. Ильич сделал вид, что ничего не произошло и продолжал указывать пальцем в сторону соседнего райцентра, гневно так указывать, словно там - за извечным рубежом, разделяющим запад и восток, скопились его враги, точнее враги всего трудового народа. Любаша передернула плечом, погладила по голове присевшего у ног огромного пса - помесь алабая и кавказкой овчарки, подобранного ею еще лопоухим щенком, и продолжила путь. Дома не топлено  толком, дети совсем малые, главное, чтобы баба Нина не разрешила им вытащить из холодильника и слопать все приготовленное к  новогоднему столу. Соседка расщедрилась - резала кабана, дала Любе и её двум проглотам пару кусков почеревинки, сала и даже кусок мясца на кости. Это мясо Люба умудрилась разделить на "сто тысяч" порций и сготовить несколько блюд. Как бы ни жила она бедно после гибели мужа, но новогодний стол всегда был щедрее, чем в обычные дни. "Эх, Боря, Боря, хороший ты мужик был... Мало я ценила тебя тогда, не понимала своего счастья... Вернуть бы все - не так бы вела себя, жалела бы, берегла..."- зашептала вслух Люба, утирая набежавшую слезу рукавом застиранной куртки со сбившимся синтепоном.  Погрозив кулаком Ильичу:
"Зря не сбросили тебя - супостата!" - продолжила путь домой.

 Рэкс держался рядом с хозяйкой, охранял. Любаша решила не рисковать больше, ей показалось происшествие знаком свыше. И потому вместо того, чтобы привычно пролезть между вагонами товарняка у складов и выйти на знакомую, ею же с Рэксом протоптанную тропку, ведущую к улице, она начала подниматься по редко хоженым ступенькам железнодорожного, металлического моста, подсвечивая дорогу мутноватым лучом фонарика. Рэкс бежал впереди, лихо преодолевая сразу по несколько ступенек. Но, поднявшись наверх, пес почему-то замер, ощетинился и грозно зарычал. Внизу приближался скорый поезд, не останавливающийся на их станции. И  женщина не могла расслышать, что происходило на мосту. Бухая о чугун ступенек, Люба никак не могла понять причину странного поведения верного друга. Но когда её глаза сравнялись с уровнем мостового покрытия, а луч фонаря, заложив пируэт, осветил картину происходящего, из горла помимо воли вырвался вопль:

- Вы чего творите, ироды??? А ну, кыш! Кыш, я сказала! Милиция! Милиция! Помогите! Убывають!

 Рэкс, поняв этот вопль как приказ к действию, бросился на двух мужиков, пытавшихся сбросить на рельсы третьего. Тот хоть и связанный, но сопротивлялся, пытался лягаться, что-то мычал. Вид у всех троих был неказистым, это Люба успела разглядеть, надвигаясь хмурой тучей на несостоявшихся убийц. Точнее помесью торнадо и цунами. Татей, как ветром сдуло. Рэкс не был научен впиваться в горло и просто бросался сбоку, пытаясь сбить с ног мужиков и потрепать за штаны и полы обветшалых курток. Он еще чуть преследовал вопящих и матерящихся почерному мужиков, но когда те кубарем скатились со ступенек, вернулся к хозяйке. А Любаша уже осматривала спасенного, морщась и прикрывая варежкой нос - жертва произвола невыносимо воняла, что особенно чувствовалось в  промороженном воздухе.

- Бомж, что ли? - не понятно у кого уточнила Люба, пытаясь отлепить от рта горемыки кусок скотча.
- Бо...- выдохнул мужичонка и провалился в забытье.
Судя по всему, на прощание, его успели таки приложить головой о перила моста.
 
Как Любаша бежала домой за детскими санками, как, с помощью Рэкса, стаскивала тяжелого взрослого мужика со ступенек,  как грузила  на сани и волокла домой,  опустим. Важно то, что дотянула, не бросила замерзать  избитого, тощего, бородатого мужика на стылом чугуне старого моста. Дотянула, выслушала оханье  Нины Кузьминичны, свекрови, оккупировавшей комнату в доме вдовой невестки младшего сына, и кое-как уложила бедолагу на низкий топчан в дочкиной комнате.

-  Мама, а это кто? - полюбопытствовала тринадцатилетняя Светка.
 Люба пошарила по карманам мужика на предмет документов, но нашла только замызганную донельзя справку об освобождении из мест лишения свободы. На черной от грязи, с обломанными ногтями, руке мужика красовались и, положенные в таких случаях, наколки.
- Кто-кто? Я откуда знаю? Видишь, человек в беду попал. Придет в себя - сама расспросишь.

 "Мамочки, кого я в дом притянула? Скорее бы он на ноги встал  и ушел по добру по здорову, да беды не натворил..." - думала Люба, ругая тихонько себя за доброту и осматривая мужичонку на предмет повреждений.

  Спасенный давно забыл, что такое вода и мыло. Одежда на нем залоснилась  и с трудом снималась. "Ох ты, Господи... Если не обтереть, хотя бы, я же  под таким слоем грязи и не увижу, что с ним. А били его не раз, судя по всему. Могут быть застаревшие раны... Ох, ты, бедолага. Досталось-то как тебе по жизни. Ой, Господи, что ж ты испытываешь нас все и испытываешь на прочность? Нешто мы повинны во всех грехах смертных?" Любаня нагрела воды, плеснула в таз и решилась помыть гостя, насколько это возможно в таком положении. В отмытом виде, а Люба смысла грязь не только с рук и лица, но раздела бедолагу до пояса и даже попыталась снять штаны, но заскорузлая веревка, заменявшая пояс,   в тепле оттаяла, стала мокрой, и узел никак не распутывался; потому женщина, просто отрезала обе штанины по самое немогу, заметила, что мужик без нижнего белья, хмыкнула и отмыла его ноги, насколько получилось.  Мужик оказался вовсе не страшен, не старше сорока, а то и моложе.  Худоба не скрывала правильного телосложения. Наколок на теле было немного, но кто он и что по этим тюремным письменам Люба определить не смогла.  Судя по дыханию, бомж просто спал. Обморок прошел.  Женщина ощупала мужика на предмет переломов, не обнаружив оных, попыталась померить температуру. Но передумала, попробовала ладонью лоб - холодный, укрыла его старой периной и ушла кормить детей. Светка и Андрейка топтались на пороге все время пока мать возилась с нежданным гостем.  Нина Кузьминична что-то бухтела на кухне, гремя сковородками и кастрюлями. "Господи, что же я творю? Но не бросать же его там было... Или станционная милиция загребла бы. Или насмерть замерз бы. А он все же человек... жалко. Вот не вылезло бы мне это "жалко" боком теперь. Как там в справке написано? Изотов  вроде? Отбыл срок по статье... Какая там статья? Ой, да откуда ж мне знать, что эти номера значат? Лишь бы не убийца, не насильник. И не вор... Уху, в идеале невиновный ни в чем, принц из сказки, Дед Мороз, блин. Подарок судьбы!" - рассмеялась Люба от своих мыслей. "Подарок" в это время застонал, громко выругался и опять затих. "Снится, что ли ему что плохое?" - Люба наклонилась, вглядываясь в заросшие черты. "Побрить потом надо,а то дети испугаются.  Где-то на глаза попадалась кисточка мужа да станок, старый правда, но уж какой есть."

 Кормила малышню привычной и давно опостылевшей жаренной картошкой на постном масле - так у них в доме принято было называть подсолнечное, а сама все время прислушивалась. Но гость больше не стонал. "Крепко приложились тебе, бедолага, - поймала себя на мысли, вспомнив багровый кровоподтек, украшавший лоб мужика. Что вам-то делить? За что тебя убить пытались? Ведь не зря же аккурат под скорый подгадали. Эх, жизнь..."

 Дети никак не хотели улечься спать, Люба им уже и "Русалочку" перечитала по сто первому разу, и "Снежную королеву", сама чуть не уснула, а те все возились. Но наконец притихли, и женщина медленно встала с отчаянно скрипящего старого дивана. Пока грелась вода, подбросила в печь дров. Долго искала мужнин помазок, еле нашла, упрятанный почему-то в аптечку. Её открыла в поисках зеленки, или перекиси водорода и ваты. Надо было уже толком осмотреть спасенного и обработать кучу ссадин и ран, да и побрить. Избит Изотов был знатно. Все его тело покрывали рубцы и мелкие шрамы. Любаша обработала каждый, смазала. Спящий пару раз прошипел сквозь зубы, но не проснулся. "Вымотался поди... Ох..." Взбила помазком пену, нанесла её нежными движениями на русую курчавую бороду, поднесла бритву и вскрикнула от острой боли. Бомж перехватил её кисть в сантиметре от лица и смотрел прямо в глаза. Смотрел пристально, словно давно не спал. А глаза у него были того глубоко серого оттенка, который Люба всегда называла - цвет осеннего неба.

- Прости, хозяйка, - просипел хрипло, отпуская руку, -  спросонку я. Не разобрался, что к чему. Это ты меня на мосту отбила у Хлыста и Севы?
- Не знаю я никаких хлыста и севы. Но на мосту была я. Бриться будешь, или разговоры разговаривать, пока вода остынет?
- Буду, но сам. Зовут тебя как? - спросил, а сам попытался сесть.
Видно было, что ему это далось с  трудом.
- Люба меня зовут. Любовь Ивановна.
- Ивановна? Любаня значит, - протянул  гость. - Дура ты, Любаня.
- Это еще почему? - возмутилась женщина.
- Кто бомжей подбирает да в дом тащит? Тебя ж так когда-то изнасилуют, убьют и ограбят.
Люба внезапно прыснула.
- Чо ржёшь? - недоуменно глянул мужик, - зеркало-то есть? Я на ощупь плохо побреюсь.
- А как тут не рассмеяться? Ежели убьют, мне по-моему уже ровно будет - ограбят или нет.
- Аааа, ну да, смешно сказал... Значит мысля про изнасилование тебя не возмутила.
- Хи, - опять прыснула Люба, впервые осознав, что она совсем молодая женщина, и  сейчас  в доме с практически голым незнакомцем, чуть жутковатым еще на вид, но они смеются, как старые друзья. А точнее бранятся, как супруги. Поймав себя на этой мысли Люба покраснела и внутренне скукожилась. "Господи, я, таки, точно дура!"
Изотов пытался бриться на ощупь,  а сам не сводил с неё глаз. И было что-то такое в его взгляде - затравленное, ждущее, и в то же время горькое, что Люба внутренне сжалась еще больше. И резко встала с края топчана, чтобы принести зеркало.
- Ты куда?
- Зеркало же просишь, я сейчас.

 Брился Изотов долго. Остервенело скреб тупым лезвием щеки. Бритва мгновенно забивалась длинным курчавым волосом. Люба нашла ножницы и неумело остригла бороду и усы, дело пошло быстрее. Спасенный представился Изотовым, имя  женщина постеснялась переспросить. После бритья мужик выглядел уже совсем не страшно - ровный нос, красиво очерченные губы, упрямый подбородок с неожиданной ямочкой, внимательные и уставшие серые глаза под длинными и густыми ресницами. Правда на левом веке они были сильно обожжены, видать прикуривал на ветру.
- Есть будешь?
- Если угостишь... И спасибо тебе, Любаня. Добрая ты, хоть и дура.

 Пока Изотов поглощал яичницу с луком, успел скупо рассказать, кто он и откуда. Точнее Любаша клещами вытянула из него нехитрую историю - русский парень встретил в институте украиночку, влюбился, женился. По окончанию ВУЗА получили распределение на Украину. А через пару лет рухнул Союз. Изотов пошел в малый бизнес - открыл кооператив. Дела быстро пошли вгору, через год-два он стал собственником нескольких магазинов. Так как с налогами мутил, как все, в общем тогда,  имущество переписал на жену и тещу. В один совсем не прекрасный день, приехав на работу, обнаружил незнакомые морды. Качки быстро ему рассказали, что он теперь тут не хозяин. Когда вернулся домой - замки уже поменяли. Жена объяснила, не открывая дверей, что полюбила другого, а он - Изотов - свободен. Когда  попытался выбить дверь - вызвала милицию. Дверь до прибытия наряда Изотов, таки выбил, лучшего друга, который и оказался тем самым, кого встретили и полюбили - избил. Если бы не подоспевшие менты, наверное, убил бы. А потом и жену. За нанесение тяжких телесных повреждений, получил три года. Еще повезло, судья понимающая попалась. Отсидел от звонка до звонка. Вернулся полгода назад. Друг оказался хреновым бизнесменом - магазины уже принадлежали другим хозяевам. В квартире, которую он купил в свое время, жил, любил и был предан - хозяйничали незнакомые люди. Соседи ничего не могли, или не захотели рассказать о судьбе его бывшей жены и сына. На работу не брали, да и какая особо работа сейчас есть? За пару дней спустил жалкие гроши, оставшиеся от зоновской зарплаты, опустился, стал бомжевать.

- Вот и вся история, - подытожил Изотов свой горький рассказ.- Спасибо, Любаня, такой вкусной яичницы сто лет не едал. Прям, как маманя моя готовишь.
Любка всхлипнула.
- А на мосту за что тебя убить хотели?
- Послушай, хозяйка, ты живешь в своем мире, пусть выживаешь, но все же боль-мень по-людски живешь. Не лезь туда куда не надо. Поверь, есть вещи которые ты просто не сможешь понять. Не хмурься, Любаня. Человеческая жизнь не для всех ценность... У бомжей так вообще ценности не имеет.  Блин! Не поймешь же!
 Люба решила не лезть в душу, да и не важно уже, что там могло случиться - не случилось же.
- Если хочешь, помойся толком, ванны в дому нет правда. Но есть большой таз и ведро вон, мочалка. Да, и еще, мыла я два дам, второе- дустовое, насекомых надо бы вывести. А одежду я мужа на тебя подгоню. Вот и будет у тебя новогодний подарок.
- Спасибо, что не гонишь в ночь на мороз, - тихо сказал Изотов, пряча глаза.
"Мамочки, он плачет что ли?"- обмерла Люба и быстро метнулась за полотенцем, мылом, шампунем и расческой. Пока мужчина плескался, фыркая и постанывая от давно не испытанного наслаждения, Любка пошарила по полкам, нашла мужнюю майку, трусы, чуть потертые, но еще приличные джинсы, сорочку и свитер. Толстый и теплый, она же его и вязала когда-то. Свитер был совсем новый, не надеванный. Собиралась подарить Борюшке на Новый год. Собиралась, да не вышло. "Вот и пригодился подарочек..." Уснуть не могла долго, ворочалась и тихо плакала. Вспоминала...

 Утром пришлось выдержать серьезный разговор со свекровью.
- Ты умом тронулась, Любка, или просто дура? - насупившись, наступала старуха. - Борьки нет уже пять лет. Понимаю, ты баба молодая. Тебе мужик нужен. Но не бомжей же подбирать? Зачем ты его в дом приволокла? Зачем вещи ему сына моего отдала? Ты еще оставь его, с тебя станется. А про детей ты подумала?
 Любка молчала, яростно помешивая кашу для младшего.
- Чего молчишь? В рот воды набрала? Позорище! Вонючку притащила, бомжа подзаборного. Как людям на глаза теперь показаться?
- Он тоже человек, мама. Пусть встретит с нами Новый Год хоть, а там посмотрим...
- Что? В моем доме? Бомж? На Новый год? Только через мой труп!
- Дом, мама, это не ваш. Мой это дом, и все в дому - мое. Вы свое отдали любимой доченьке. Сыну за все годы, что мы вместе были, мстили за меня - не помогли ни рублем. Так, что хозяйка тут одна - я. И мне решать кому тут где сидеть и спать. Я понятно выразилась?
- Твой дом? Это дом моего сына! И я имею не меньше прав на него, чем ты - потаскуха!
Люба вздрогнула, как от удара. Она давно привыкла сносить ненависть свекрови. Невзлюбила её та в день знакомства и так и не изменила мнения. Ни, когда Любка родила ей внучку, как две капли воды похожую на свекровь. Ни, когда выхаживала, да так и не выходила тяжело раненого в перестрелке  Бориса. Ни, когда будучи беременной хоронила его сама на последние сбережения, продав все украшения, что ей подарили родители и муж за годы брака.

  Свекровь поджимала и без того тонкие губы и кивала, повторяя неизменное: "А я предупреждала сына, что не принесет ему счастье эта девка." Вся вина Любы заключалась в том, что она родилась в селе, а не в городе. Что в семье двух учителей никогда не было особого достатка, зато родилось аж трое детишек. Что Любаша так и не осуществила свою мечту стать врачом, а выучилась всего лишь на медсестру.
- Не пара она тебе, Борис, - по змеиному шипела бывшая директор школы Нина Кузьминична Процюк, - не пара.

  Борис меланхолично пожевывал фильтр сигареты, делая глубокие затяжки, и молчал на все мамины выпады. Привык он. После развала Союза из армии демобилизовался, поработал год в школе военруком, но поняв, что на эту зарплату семью не прокормить, пошел работать в  милицию и довольно быстро сделал карьеру. Ранили его уже старшим опер-уполномоченным УГРО. Любящая мамаша не дала ни рубля на похороны единственного сына, переписала квартиру дочке, вышедшей замуж "как надо". Но не погнушалась напроситься жить к нелюбимой невестке, чтобы не мешать дочурке. Правда, пенсию относила "бедной Мирочке", а сама нахально объедала невестку и внуков, существующих на нищенскую зарплаты медсестры и копейки за подработку Любы на железнодорожном вокзале поломойкой. Пока жив был Борис, Люба еще видела в доме иногда сестру мужа. После смерти  брата, Мирочка ни разу не проведала мать. Даже когда та болела, и Любка разрывалась между ею, двумя детьми и работой. Чего натерпелась она за эти годы, что вынесла - не пересказать, да и надо ли? Бремя жизни у каждого свое.

Оффлайн занозка

  • Уже 3й уровень
  • Сообщений: 71
    • ***заноза***
Re: Новогодняя сказка
« Ответ #1 : 31 Декабрь 2015, 21:18:41 »
  Свекровь фыркнула на прощание и, пожелав Любе вечером после работы войти в пустой дом, где все вынесут, а лучше - сожгут и сам домишко, засобиралась к любимой доченьке помочь с салатиками.

- У нее справлять буду. Не с бомжами же мне сидеть за столом. Да и выжрет он все за день с голодухи и еще дружков - таких же вонючек приведет. Вот праздник будет! - выплюнула и хлопнула дверью.

Люба поежилась, сглотнула болезненный ком, вздохнула.

 

- Хозяйка...- донеслось неуверенное из-за спины.

В дверях стоял Изотов, переминаясь и казалось боясь сделать шаг.

- Доброе утро, как там тебя зовут?
- Изотов я. А звать меня не надо, не велико счастье, чтоб аж звать.
- Слышал, значит? Эх, ну что мне сказать? Прости бабу глупую, мать она мужа моего покойного, детям бабушка. Сам понимаешь...
- Понимаю. Свекровь значит. Ма-ма, - это мама он так и сказал по слогам, вложив столько сарказма, что Люба опять прыснула.
- Ну, мама не мама, но не чужая нам, - ответила, внезапно посерьезнев . - Ты завтракать будешь со мной?
- Еще спрашиваешь. А что у нас на завтрак?

Люба дернулась, едва не выронив ложку от этого - "у нас". Изотов заметил и сделал шаг назад.

 
- Прости, Любаня, сглупил. Не то вырвалось.
- Да все нормально... Есть картоха запеченная в мундире и сало деревенское, а есть и борщ, но я его тебе на обед оставить хотела.
- Картоха с салом? Царский завтрак! - бодро, пытаясь шутить, заверил Изотов и ступил к столу.

 

  Только сейчас Люба его и разглядела толком. Высокий, под метр девяносто, худоба под нормальной одеждой уже не так бросалась в глаза, выглядел просто стройным и жилистым. Волосы темно-каштановые, ночью казались светлей почему-то, может из-за ранней седины. Нос крупноватый, но для мужчины в самый раз, губы словно вырезаны - правильной формы, темные, заветренные. Глаза серые, глубокие, и неожиданно длинные и густые ресницы, оттеняющие их глубину. И ямочки - на подбородке и при улыбке на левой щеке. Не то, что красавец, но очень интересный мужчина. Люба поглядывала, как он ест. Как красиво держит в руках вилку, накалывая кружочки огурца, сдобренные постным маслом и украшенные тонкими колечками лука. Сама она пила чай, смешно прихлебывая и кусая маленькие кусочки от подсохшей краюхи черного хлеба, щедро намазанного яблочным повидлом. А Изотов неспешно чистил шелуху, посыпал рассыпающуюся белую мякоть солью и отправлял в рот - кусок картохи, кусочек сала, картохи - сала. Хрустел ядреным огурцом, нахваливая:

- Сама солила? Ух хороши, прям бабкины.
- Сама-сама, кто ж еще? Ты ешь, ешь, этого добра у меня в подполе целая бочка. А еще капустка есть. Ой, чего ж я? Надо было тебе и капустки достать! - и рванулась к двери.
Изотов поймал её за руку, но в этот раз сжал не больно, бережно, памятуя ночной инцидент.
- Не суетись. Мне хватит. Ты сама почему не ешь?
- Да я не хочу... Я редко завтракаю.
- Зря. Похудеешь так, вся красота пропадет.

Люба опять не удержалась от смеха.
- Ой, красавишна, пятидесятый размер одежды. Ой, красавишна! - и мысленно оглядела себя, наверное, впервые с дня смерти мужа.
Невысокая, ладная, чуть полноватая, но нигде ничего не выпирает и не болтается складками. Пышная грудь прикрыта сверху тонкой тканью свитера. Над V -образным вырезом длинная шея без следов морщин, острый подбородок, полные часто смеющиеся губы, лукообразные, уголки чуть вверх приподняты и кажется, что она постоянно улыбается. Аккуратный носик, задорно вздернутый, большущие глаза цвета расплавленного золота, конопушки по щекам и высоким скулам. Косища рыжевато-русая перекинута через точенное плечо. Высокий выпуклый лоб - папкин, по которому разметались два крыла бровей. Разметались широко, до самых висков, словно вот-вот взлетят. Пара завитков выбилась над ушами и просвечиваются на свету. Любка опустила взгляд на тапочки - розовые, грязноватые, расшлепанные, со следами оторванных помпонов. "А ножки у неё- объедение," - завершил одновременный осмотр Изотов, оценив плавную линию икр и тонкие лодыжки. Благо, Люба сидела за краешком стола, и вся её ладная и гибкая фигурка была доступна просмотру, даже ножка, отставленная чуть в сторону и отбивающая нервно такт розовым поношенным шлепанцем. "Красивая, " - резюмировал Изотов, а Люба перехватила его оценивающий взгляд и густо покраснела.

 
- Мне бежать пора. Вижу, вещи мужа почти впору пришлись. Вечером, если будет время, я тебе штаны подгоню, а то болтаются. Машинка, правда, поломалась у меня. Вот такая я хозяйка - все почти не работает. Я вручную подгоню. А ты пока в шкафу в комнате поищи ремень. Правда, джинсы вроде на ремне не носят, или носят? Борис не любил ремни с джинсами... Но там есть. Ты погляди потом, ладно? И куртка есть его, покопайся. Мне правда некогда. Борщ в холодильнике. Только дверцу хорошенько прикрой потом, там резина прохудилась, надо прикрывать сильно. Хлеб на столе в пакете. Чай сам найдешь по ящикам и сахар. Да, не забудь подкладывать дров в печь. Если не лень из тепла выходить - уголь принеси, найдешь за дровницей он у меня, под навесом.

 
- Сделаю.
- Скотину я покормила уже. Но если Звездочка орать будет, воды теплой дай, может пить захочет. В обед соседка придет подоить её, не волнуйся, она своя.
- Да чоб я волновался?
- Ну это я так... Салаты и прочее не ешь, пожалуйста, это к столу. Новый Год же.
- Не трону, я ж с понятием.
- Ну вот вроде и все. А, еще... Я деньги на сигареты тебе положила на тумбочку. И вещи  твои сожгла, прости, такое не стирают уже. Ладно,  убежала. Опаздываю.
Изотов кивнул, усилием воли пытаясь контролировать лицо, которое все время меняло выражение, то от стыда, то от сочувствия, то от щемящей нежности к этой странной, глупой и чертовски красивой бабе.

 
  Стоя в дверях, заматывая шаль вокруг головы, Люба добавила:
- Я буду не раньше десяти, подработка у меня. На вокзале ЖД. Светка сама приведет Андрейку из сада. Присмотри, чтоб покормила его. Борщ разогрейте. Вот так совпало, видишь, Новый год средь будня-полудня. У Светки вечер в школе и табеля раздают. И у Андрейки утренник, к нему я отпрошусь с работы. Но надо будет вернуться под конец дежурства. А потом на ЖД. В общем, не скучай...- и оборвала фразу, услышав её. Тут же зачастила, - книжки бери любые, их много у меня, телик правда не работает, радио послушай... Ой, совсем опаздываю. Ушла...
Изотов перехватил её взгляд - мятущийся и неуверенный.
- Любань, - сказал в спину, - может я уйду? У тебя и так проблем хватает...
- Не смей! - яростно топнула ногой Люба уже на пороге. - Не смей! Праздник сегодня. Все имеют право по людски отметить. И...куда ты пойдешь? Останься, хотя бы на праздник, а там, может что и придумаем...

 

  "Блаженная, - не озвучил мысль Изотов долго глядя на обледеневшую изнутри возле ручки входную дверь. - Точно блаженная. И ведь не дура, жалеет... Черт! Жалеет меня по-бабьи... Вот же... Есть еще такие, оказывается. А я тоже дубина стоеросовая! Мыла меня, тут еще дети в дверях, стыдно так, придуриваться пришлось, что в отключке еще... Хорошо - не догадалась." - и поморщился, что-то попало в глаза, одновременно в оба. "Что там она про машинку сказала?" - начал взглядом обводить помещение.


*
Люба весь день не могла собраться. Настроение у всех в хирургическом отделении было приподнятое, праздничное. Пахло мандаринами из выданных профкомом подарков детям. Мандаринами и шоколадом. По коридорам больницы развешены гирлянды, поверх нарубленного лапника кое где красовались и игрушки. Больные почти не жаловались. Многих отпустили домой. К тем, кто не мог еще покинуть больницу, толпились родственники и друзья. Ни о каком приемном часе речи быть не могло - праздник наступал. Наступал, мелодично позвякивая стеклянными игрушками, бубенцами на тройке, которая уже катала по дороге, белеющей под окнами, гуляющих. Наступал в запахах, в улыбках больных и коллег. В звонках телефона, сегодня много было междугородних звонков. Наступал в слезах Емельяновны - бабульки из седьмой палаты, дождавшейся таки сына из Тюмени. Емельяновна упала месяц назад, прямо у себя в доме упала и поломала шейку бедра. Долгая операция, германский протез сустава, оплаченный сыном. Сбивчивый голос в трубке через помехи: "Сестренка, у неё никого кроме меня нет. Ты пригляди за ней. По совести пригляди, я потом отплачу. Клянусь. Только чтобы все было тип-топ с мамой. Обещай мне, сестренка." И Люба обещала, самолично потом меняя постельное белье под лежачей, скандаля, чтобы заменили промокший матрац. Контролируя санитарок, которые без доплаты не хотели подносить судно. Люба и сама подносила. Разминала старое тело, смазывая намечающиеся пролежни. Регулярно переворачивала больную.

 

- Ну и чего ты с ней носишься, Люб? - ворчала старшая сестра отделения. - Её сын, что, с луны свалился? Надо было прилететь и оплатить за уход, а так, как всем.
- Контракт у него, Марь Пална, нельзя ему вышку свою бросить и так сумел вырваться хоть позвонить. Да и разве дело в деньгах? Она же живая душа... Ей же больно...
- Ну да, она душа, а ты со своими двумя на копеечную зарплату кто? Хорошо хоть тетка мужа дом на тебя переписала, а не на него, так бы твоя "добрая" свекровь тебя с детьми на улицу выгнала. Тебя кто-то жалел? Что ж ты-то так всех жалеешь? Дура ты, Любка.
- Может и дура, Марь Пална, но я иначе не могу, не умею... Да и не хочу иначе.

 
*
Люба забегала после утренника в отделение, еще улыбаясь картине одетого в гномика Андрейки, громко читающего стих:
Здлавстуй, здластвуй, новый Год.
Я холосим был весь год.
Подалил мне самолет
Дед Молоз.
Слусал маму, помогал,
с детками всегда иглал.
Не болел и не чихал,
и подлос.

 
  Пятилетняя кроха так старалась, так смешно шепелявила. Люба покрыла поцелуями курчавую макушку. Заглянула в карие с поволокой глаза - чисто Бориса, сгребла в охапку.
- Умница мой. Мамина гордость. Хорошо прочитал, не сбился! - а сама увидела уже румяную с мороза Светку, прибежавшую тоже послушать брата.
- Как у тебя?
- Мам, я его домой отведу и в школу. Вечер на шесть у нас.
- Как на шесть? А Андрюшка? У меня же дежурство на сутки, еле на ночь отпросилась, и Ирина приболела, еще помыть полы на ЖД. Я и так разрываюсь...
- Так он с бабушкой побудет.
- Ушла она... К Мирке ушла, к тете Мире. Я тогда его на работу возьму.
- Так пусть с дядей побудет, ну тем, что ты спасла вчера.
- Ну, что ты? Ну как же можно? Заберу с собой. Что ж ты мне раньше не сказала, ты ведь знала, что вечер у вас поздно будет... Как же я теперь?
- Мам, я не хотела... Ну, боялась, что не отпустишь...

 
  Люба, кусая губы, глядела на уже почти взрослую тринадцатилетнюю дочь. Андрюшка, не вникая в проблему, тянул её к елке показать Деда Мороза, в которого переоделся завхоз детсада Митрич.
- Ой, Господи, горе мне с вами... Андрюшенька, сынок. Ты иди в хоровод пока, мы сейчас со Светой все порешаем и я подойду ближе. Хорошо?
Постреленок попрыгал зайчиком к детям. А Люба опять перевела взгляд на Светку.
- И ведь к соседке не отведешь его сейчас - там же тоже готовятся они. Что же делать?
- Ладно, мам, не парся, заберу, значит, в школу.
- А он не будет тебе мешать?
- Нет, конечно, да и подруги все его знают. Не волнуйся.
- Ой, доча, может лучше я на работу?
- Нет, моя вина. Я и решу. Мааааам, да не волнуйся ты так, я пригляжу за ним.

 
  Быстро одев сына после утренника, Люба еще мелко дрожала от волнения. Но бег трусцой к больнице выветрил из головы страхи. Помнился только веселый гномик в сшитом вручную из старого тряпья костюме, щедро украшенном мишурой, барабанящий в центре зала смешной стишок. "И подлос!" В дверях отделения с размаху налетела на громадную спину.
- Простите, ради бога, с наступающим вас!
- Бог простит, - пророкотал глубокий бас, мужчина развернулся и обдал Любу добродушным взглядом. А вы, наверно, и есть та самая Любовь Ивановна?
- Она самая, - подхватила дурашливый тон Люба.
- А я Петр Глушенко, сын Евдокии Емельяновны.
- Ой! Как хорошо, что вы успели! Как она ждала вас! Вот радость же... Ой, спасибо, значит у Емельяновной тоже будет сегодня праздник!
- Это вам спасибо, Любонька, за маму, - и огромный похожий на медведя мужик вдруг облапил маленькую женщину и, приподняв, сдавил в объятиях.
- Спасибо, сестра. Мама мне уже доложила обстановку.
Люба задохнулась, быстро замигала, чувствуя, что сейчас расплачется. И даже не поняла, когда в её руки впихнули тяжеленный пакет.
- Что вы? Не надо... Я ведь не за вознаграждение... Что вы? Я же от чистого сердца... Зачем вы так?
- Цыц, женщина! Какая на фиг награда? Это мой новогодний подарок для вас и детей. Отказы не принимаются!- рыкнул "медведь", и Люба разулыбалась в ответ на эти смешные команды. Так потешно делал грозный вид очень счастливый человек. - А мамку домой отпустили на денек. Так, что я сейчас её забираю.

 
  И, не дожидаясь ответа, пока Люба удивленно смотрела на пакет оттягивающий руку, вошел в седьмую палату, а потом бочком, уже собранную, одетую Емельяновну, румяную и сияющую выносил на руках, бережно прижимая ссохшееся тело к груди.
- С Новым Годом, Любонька! И спасибо тебе, душа живая, за все, - кивнул ей.
- И вас с Новым Годом, Петр, и вас, Емельяновна. С новым счастьем!
Емельяновна от избытка чувств не могла говорить и только прижималась к сыну и мелко крестила его и Любу, замершую в дверях ординаторской, и свисающие с потолка гирлянды, и еловый лапник, источающий нестерпимый хвойный аромат.
- С новым Годом...- прошептала Люба в спину Петру Глушенко и размашисто перекрестила вослед.

 
  Дальше все события смешались в одно - поздравления коллег и больных, суета вокруг. Опустевшее отделение, бег к  вокзалу, быстрое мытье полов. Поздравления кассирши, и переданные ею Любе два подарка для детишек. Домой она спешила уже с двумя пакетами. Обошла стороной место, где Ленин в прошлый раз попытался её пришибить, погрозила статуе пальцем. Ильич хитро подмигнул в ответ. Любаша остановилась, тряхнула головой, отгоняя наваждение. "Точно схожу с ума..." Рэкс, ожидавший Любу, как всегда, у больницы, басовито гавкнул на бывшего вождя. Женщина опять подняла глаза  на статую. И впервые провела мысленную траекторию от указывающего пальца вдаль - линия легла аккурат вдоль моста к её дому. "Думаешь?"- мысленно спросила у изваяния. Ленин кивнул. "И чего только с усталости не привидится, " - перекрестилась Люба и бочком, бочком повернула на дорожку. Два пакета оттягивали руку, пакет от Глушенко так и не удосужилась открыть. Небо густо осыпанное веснушками звезд было безоблачным и каким-то праздничным. Мороз игриво покусывал, но не обжигал. Торжественная луна в золотой ризе плыла по фиолетовому морю, которое скоро расцветят огни фейерверков. С такой тяжестью на мост Любе взбираться совсем не хотелось. Да и Рэкс уже протиснулся между вагонами, выбежав на привычную тропку. А вот и дом. Странно, но по всему фасаду горел свет...

Оффлайн занозка

  • Уже 3й уровень
  • Сообщений: 71
    • ***заноза***
Re: Новогодняя сказка
« Ответ #2 : 31 Декабрь 2015, 22:05:25 »
 Кода за Любой закрылась дверь, Изотов решил обойти дозором владенья, пусть и не свои, но желание чем-то помочь странной спасительнице было настолько сильным, что он буквально физически чувствовал зуд в руках, давно отвыкших от нормальной мужской работы. Машинку - старенькую "Подолку" нашел быстро. Разобрать и собрать заново оказалось делом четверти часа. Благо, масленка лежала тут же, в желобке, куда обычно кладут нитки и наперсток. Смазанная машинка заработала, как новая. Изотов проложив ровную строчку по куску ткани, довольно улыбнулся, понимая, какое подспорье для женщины этот нехитрый механизм.

  Плеснув воды в таз, обмылся по старой привычке до пояса, еще раз полив шампунем волосы. Утром, при Любе и лютой грымзе-свекрови постеснялся почему-то. Ополоснувшись и отфыркавшись, как большой пес, мужчина обтерся и продолжил свои изыскания. При обходе комнат, кухни и коридора отметил разболтанность большинства дверец. Подумал, куда бы он складывал в доме инструмент и довольно быстро нашел пыльную коробку. "Ну, спасибо тебе, хозяин. Спасибо, хорошее наследство", - перебирая пасатижи, набор отверток, молотки и прочие железяки, прошептал Изотов и принялся за дело. В его руках все удивительным образом спорилось, в жилистом теле плескалось столько силы и ловкости, что через пару часов все дверцы в старой мебели были укреплены ровно и ладно.

  Изотов осмотрелся в поисках работы, но желание курить пересилило этот порыв. Накинув замызганную, но теплую и еще крепкую фуфайку, висящую на гвозде у двери, и прихватит пять гривен, оставленных на сигареты, вышел во двор. Зима ударила белым по глазам, на миг ослепив. Ночью выпал снег, он засыпал все почти на полметра, набросал шапки на деревья в саду, украсил куполом крышу сараюшки. И выглядел еще таким первозданно белым и чистым, таким нетронутым, что совсем не хотело думать о чем-то темном, грязном и плохом. Казалось, мир и тот прихорашивался перед праздником. Рэкс, которого не держали на привязи, подошел, обнюхал, смешно чихнул и уселся рядом, не сводя глаз.

- Что, псина, оставили нас вдвоем с тобой? И чем мы, мужики, займемся?

 Углядел большую фанерную лопату и быстро расчистил дорожку к калитке. "Утром Любонька не успела, видать",- отметил он и поймал себя на этом - Любонька, почувствовал невыносимое желание закурить. "Сколько ей? Тридцать? Тридцать три? Выглядит молодо... Но дочка большая уже почти. Пять лет вдова, - вспомнил он дату на казенной бумаге, лежащей почему-то сверху всех документов. - И судя по всему, совсем одна. Если не считать эту старую грымзу. Мужика точно нет. Я бы заметил мужскую руку в доме. Дров, что ли, еще наколоть?" Изотов шел вдоль улицы, приглядываясь, как тут живут люди. Пес увязался следом. Словно охранял. Улица, а скорее проулок, прижималась к железнодорожной колее заборчиками и огородами.  С одной стороны  упиралась в кладбище, Изотов разглядел ряды запорошенных могил и венков. Другой стороной выходила на перекресток, недалеко от него стоял маленький магазин. В него  и вошел мужчина, оглядел полки и миловидную молодую продавщицу, подмигнул ей лихо и улыбнулся, заметив выступивший румянец на её щеках.

- Мне пачку "Беломора", красавица.
- А нету. С наступающим вас.
- А что есть?
- Вам покурить?
- Нет, пожевать. Покурить, конечно. И тебя с наступающим.
- Может "Прима"?
- Лишь бы не прима-балерина, не люблю худых, - пошутил Изотов, расплачиваясь за покупку.

 Закурил сразу на крыльце. Странное дело, но тут, на отшибе, почему-то даже среди дня было очень тихо. Такая осязаемая тишина, с легким поскрипыванием снежка, оттененная ленивым побрехиванием замерзшего пса где-то у крайней хаты. Чириканьем наглых воробьев, что расселись, нахохлившись, на ветках рябины. Звяканьем колодезной цепи, и жалобным кряхтением короба. Вроде и не тишина вовсе, а вот услышал он именно её. Ту самую тишину маминого двора, засыпанного снегом. Тишину зимнего утра перед школой, когда единственным звуком, громким, как выстрелы, кажутся собственные шаги. Рядом что-то забухало, громко и задорно, разрушив наваждение. Раздался противный писк пилы, впивающейся в дерево, сочный мат.

- Ити твою за ногу! Вот же, ёпть! Ганька, бросай свои салаты нахрен! И так эти тазики ток свинья съест! Помоги лучше, затупилась пила, блин! Ток двуручная осталась!
Изотов прямо через сугроб подошел к забору, так захотелось глянуть на горлопана. Мужичок, толстый, но не обрюзгший, а просто из квадратных, чуть заплывших жирком, с неправильными чертами - слишком маленьким носом, прячущимся в складках щек и глазами-буравчиками под насупленными бровями строил баню. Тридцать первого января. Один. Не порядок - решил Изотов и поздоровался:
- Добрый день, хозяин. Помощь нужна?
- А чож не нужна? - ответил мужичок, цепко оглянув новоявленного помощника, - ты чей будешь? Чет не помню такого...
- Изотов я. В гостях тут. У Любани.
- У Любки Процючки что ли? Гость? Хм... Чего стоишь? Калитка слева, топай сюды. Будем баньку доделывать, фигня осталась! - заметив, что Изотов замялся, веско добавил, - не баись, мужик. Не обижу, заплачу.

  Мужика звали Дмитрий Олегович, он и был хозяином магазинчика, где только-что отоварился Изотов. Владелец магазина новым русским себя не считал и собственный дом и двор благоустраивал сам. А помощников перед самым Новым годом нанять не смог, так, что вожделенный подарок для себя любимого - настоящую белую русскую баню, не успевал завершить в срок, что и стало причиной плохого настроения. Жена его, Ганна, увидев, что незнакомый мужик споро работает с пилой и топором, выглянула во двор, и махнула рукой, успокоившись, - больше муж её теперь дергать не станет. За работой прошел остаток дня. Рэкс поскучал, поскучал и куда-то отбыл по своим собачьим делам. Хозяйка покормила работников в большой и светлой кухне, быстро заставив стол тарелками с закуской. Борща тут не подавали. Хозяйке было не до обычных блюд. Крошились салаты. Действительно, тазиками. На сковородах и в кастрюльках что-то скворчало и булькало, и только Ганна знала, что и когда переворачивать, снимать и подкладывать.

- С области, говоришь? - продолжил разговор Олегович.
- Ну да, - поддержал беседу Изотов.
- А надолго, эмм... в гости?
- Как карта ляжет, - попытался ответить честно Изотов.
- Ну, дай Бог, чтоб легла правильно, - хитро улыбнулся хозяин, смачно припечатав рукой пышную филейную часть супруги, проходившей мимо.
Та замахнулась полотенцем, блеснув глазами:
- Руки убери, старый охальник! Гости у нас!
И столько было потаенного смеха в этой фразе, столько тепла вылилось на неказистого лицом мужичонку от этой статной, красивой бабы, так прозвучало по домашнему это - гости, что Изотов закашлялся.

  В баньке осталось примастерить дверь да собрать полати, и можно было топить. Каменка сложенная на совесть, словно просила уже жара да ковшик кваску на раскаленные камни. Пахло в срубе смолой, свежеобтесанной древесиной и чем-то незыблемо древним, чем-то настоящим, вечным, как жизненный уклад, семья, любовь. Изотов работал быстро и аккуратно, заново привыкая к ощущениям шероховатости древесины, упругому сопротивлению её под рубанком и пилой. Техканью шляпки гвоздя под ударами молотка.
- Откуда работу по дереву знаешь?
- Батя любил с деревом заниматься. Сельским он был. А дед в наших краях - известным краснодеревщиком. От них у меня это - люблю я дерево, запах его, пластичность и неуступчивость, умение вытянуть из сердцевины красоту в него заложенную.
- Эк ты выдал-то - красота в деревяшке. А откуда родом, ты ж не хохол?
- Да, я русский, сибиряк сам. Но так жизнь сложилась, попал вот сюда.
- Да вижу я, что ты попал, парень... - Олегович выразительно глянул на наколки по пальцам, и багровеющий синяк на лбу, но не стал расспрашивать.

 
  Часов в восемь, пока курили в сумерках, Изотов заметил, как Светка, увязая в снегу тащит, смеющегося, запыхавшегося Андрейку, прижимающего большого мишку к груди. Рядом с ними чинно ступал Рэкс. "Ах, вот ты куда бегаешь. Встречаешь - провожаешь всех. Умница, пес. Ай, умница. Черт, это что же получается, я для тебя тоже свой? Фигасе раскладец..." Пес повернул голову в его сторону и казалось всем видом извинился, прости, мол, дети, сам понимаешь. Ты уж как-то сам, без меня. Изотов понимающе кивнул, поймал себя на этом и улыбнулся.
- Твои? - уточнил зачем-то Олегович.
- Мои...- кивнул Изотов, опять закашлявшись.
- Любка - баба справная и чистая, знаешь, таких сейчас днем с огнем. Набедовалась она. Все вроде при ней, ток кому этот гемор нужен по временам нонешним? Дом хлипкий, а ртов хватает. Ты это, не обижай её.
Изотов глянул исподлобья на словоохотливого соседа и промолчал. "Знал бы ты мужик, кем я вчера еще был, да что вчера? Кем я и сейчас есть. Вот только отмыт, да вши вывести успел... Перекати-поле я. А вру ведь - мои... Блин!"

  Расплатился Олегович хрусткой купюрой, которую Изотов давно и в руках не держал.
- Бери-бери, Это за сегодня и задаток на будущее. Пока то да се, у меня поработаешь. Дня три попразднуй и приходи. Работы - тьма, а такой работник на дороге не валяется. Ну и с наступающим тебя, Изотов. Имя-то так и не назовешь?
- Называй меня по фамилии, Олегович. Не люблю я если по имени.
- Ну, как скажешь. Если чего брать будешь у меня в магазине, скажи, что я велел по закупке дать тебе. Не всегда так будет. Но сегодня праздник, так, что иди, прикупи что для стола. Любка на свои копейки, чай, не особо к изыскам привыкла. И, это самое, детишкам конфет не забудь. Конфеты от меня, скажешь Людке - продавщицу мою так зовут. Пусть насыплет свежих и побольше. И чтоб денег не брала скажи. Конфеты - подарок.

 
  Изотов выбрал мандарины, прихватил гроздь винограда, ананас, пару гранатов. Подумав, взял еще по полпалки разных колбас, баночку икры, маленькую, но икры, бананов детишкам и пакет молотого кофе, в общем, истратил почти все деньги, оставив только на сигареты. Особенно обрадовался качественному алкоголю. Шампанское "Надежда", водка, бутылка закарпатского вина.

- Вы не думайте, Олегович "паленки" не берет. Все у нас качественное. Магазинчик маленький, да на отшибе, если будем "туфту впаривать", сами понимаете - окна побьют да и морду лица, - приговаривала Людка, взвешивая да укладывая в пакет снедь.
А Изотов глядел на эту гору продуктов, и хотя чувствовал, с непривычки, боль во всем теле, был счастлив. Почти абсолютно счастлив. "Мои, блин... Мои..."- вертелось в голове заевшей пластинкой. За порогом магазина его ждал Рэкс. "Ахренеть, пришел встречать. Вот же, и как понял где я?" Так и дошли до дома вдвоем. Изотов на пороге отломил кусок колбасы и скормил грозному псу с рук. "Ешь, ешь, бродяга. Признал меня, однако. Спасибо, друг..."

 
  Люба ступила в дом, тихонько прислонив дверь. Впервые её никто не встречал. Из детской комнаты доносился смех, сопение, какой-то стрекот, судя по всему,  все собрались там. Не раздеваясь, только разувшись, чтобы снега не нанести, женщина босой подошла к раскрытой двери. В центре комнаты, сидя прямо на домотканом коврике, сгорбился её гость, рядом, зажав в руках пасатижи, таращил глаза Андрейка. Гость что-то крутил в руках, Люба присмотрелась - старый паровозик, давно поломавшийся, и потому забытый маленьким хозяином. У длинных ног Изотова красовалась череда откуда-то извлеченных и заново поставленных на колеса машинок, кукол, исцеленных от одноручия и одноглазия. Светка рядом за столом крутила ручку старенькой машинки, придерживая пальцами ткань.

- Вот так, видишь, Андрюш, сердце больное у твоего паровозика было. Сердце в машине что?
- Мотол, - проявил чудеса эрудиции малыш.
- Вот именно, сердце в машине - мотор, а в паровозике твоем механика простая, вот тут просто надо подтянуть, тут смазать и - гляди!
Паровозик, поставленный на пол, от легкого толчка поехал.
- Ох, - выдохнул Андрейка, - я зе тебе помог, плавда?
- Конечно помог,  Андрейка, без тебя, признаюсь, и не справился бы.
Светка хихикнула при этих словах, Но Изотов глянул делано грозно, чуть насупившись:
- А вам, барышня, мы слово пока не давали. Мужской разговор у нас.
- А то, куда нам с нашим рылом да в калашный ряд, - съязвила, посмеиваясь Светка.
- Ну, такую морду лица рылом назвать - это перебор. Это вы самокритичны слишком, девушка, - парировал Изотов, хитро поглядывая на разрумянившуюся девчонку. - Андрейка, ты чего замер? Давай сложим наш инструмент и вперед играться.

 
  Тут Изотов, то ли почуял что, то ли просто случайно заметил хозяйку, прислонившуюся к косяку. Шаль Любаня почти размотала, и она висела влажной тряпицей почти до пола. Изотов так и вел взглядом от вязаных вручную носков, обхвативших тонкие лодыжки, по икрам до горизонтальной линии строгой черной юбки, выпуклости живота, двух налитых холмах груди и остановился взглядом на губах.
Так и замерли. Женщина, давящаяся слезами, бегущими по щекам к уголкам рта, и мужчина, сидящий на полу, с нервно подрагивающим кадыком.
- А я уже дома...- прошептала Люба.
- С наступающим, Любовь Ивановна, - хрипло ответил Изотов.
- Мам! - разрушила напряженность  дочь, - а мне мой Мишка мишку подарил! Гляди!
- Ярмолюк что ли? - уточнила Люба, чувствуя, как её отпускает внутри мелкая дрожь. "Господи, словно не мой дом, словно картинка из прошлой жизни, или чужой жизни... Даже не думала, что вот так соскучилась за вечерами, теплыми, семейными вечерами..."
- Ну конечно, кто ж еще?
- Красивый мишка и большой такой. Дорогой наверно.
- Ток я его Андрюшке отдам, - насупилась Светка.- Что я маленькая, что ли, с игрушками играть?

 
  Люба улыбалась, видя, что подарок пришелся дочке по душе и в ней сейчас борется желание порадовать брата и собственнические инстинкты. Победила любовь к братишке. - На, Андрюш, это теперь твой мишка.
- Это теперь наш мишка, - уточнила Люба, - наш талисман. Пусть он принесет счастье в дом...- и быстро развернулась, чтобы никто не увидел слез, опять набежавших на глаза. Чтобы не видеть пристального взгляда серых испытывающих  глаз. Глаз, которые мерещились ей весь день. "Боже мой, что я творю?"

 
  Изотов грациозно, как кот, перетек  в вертикальное положение и последовал за ней. Молча помог раздеться, продемонстрировав вместо зияющей дыры в стенном шкафу заново прилаженную дверцу. Но Люба только механически отметила произошедшие изменения в доме. Она боялась, что мужчина почувствует крупную дрожь сотрясающую её от его прикосновений.

- Я крючки нашел, так что вот теперь отдельный у каждого есть крючок на вешалке.
Люба оглядела привычную планку и пересчитала крючки. Их было пять, вместо трех.
- Спасибо. Ты бы отдохнул, избит ведь сильно.
- Разве это сильно? По голове приложили просто. А побить силенок не хватило толком. Я уже, как огурчик. Завтра могу и уйти... - и наткнулся на взгляд Любы, которая быстро обернулась к нему.
- Хочешь - уходи, держать не стану. Но пока ты мой гость.
- Наш гость, мама, - заявил Андрейка прижавшись к ноге Изотова. И когда подкрался?
- Ану,  кыш из коридора, тут из двери тянет,- срывающимся голосом сказала Люба.
- Да, прости, хозяйка, руки до всего за день не дошли. Там чайник надо поставить, ты же озябла вся...

 
  На кухне что-то грохнуло. Вся троица мигом побежала на звук. Это Светка, пытаясь повесить новые, только что подрубленные ею занавески, опрокинула горшок с цветком с подоконника. Замерла, прижав к груди полотнище ткани и испуганно взирала на бедствие внизу.
- Ох, - Любка видела только это кусок струящегося шелка.
- Мам, я нечаянно...
- Да бог с ним, с цветком, пересадим завтра... Ты ткань где такую взяла?
- Где-где, в магазине. Я домой пришла, а тут машинка на столе, рабочая. И никого нет, пока Андрейка чай пил, я копилку разбила. Аккурат на занавески хватило. Точнее на одну, но там ширина три метра, я разрезала и... Мам, ты чего плачешь? Не угадала с цветом? Да? Ты же любишь зеленое...

 
  Люба бредила этими шторами уже три года. Каждый раз замирая у прилавка с вожделенными рулонами польской жатки, тонированной, с дивными перламутровыми переливами. Она представляла себе эти шторы на своих окнах, как бы преобразилось её жилье с этими живыми, трепещущими от любого дуновения, крыльями тропических бабочек. Представляла, как солнце лучами пронзает насквозь их, и лучи вбирают в себя цвет и проникают в жилище уже окрашенными. Как пылинки пляшут в перекрестье этих цветных лучей и как не хочется двигаться и даже дышать, от страха потревожить это чудо.

 
- Это мне? Это ты мне подарок такой решила сделать? Мне? Правда?
- Мамммм...- Светка спрыгнула кузнечиком с табуретки и подбежала к матери, обняла её, та судорожно прижала черноволосую голову дочки к груди:
- Спасибо... Это моя мечта... Спасибо, доча.

 
  Изотов бесшумно продел последнее кольцо через петлю штор, и все замерли, любуясь благородным мерцанием струящейся ткани.
- Ох...- выдохнула Люба и пошла гладить нежданный подарок.
Она чуть не зацепилась за табуретку. Шла, как сомнамбула. Потом нежно провела пальцами по шелковой глади и опять выдохнула.
Раскрыла шторы и опять задернула. Свет от лампочки отражался от переливчатого полотнища, а легкий сквозняк рябил его легкой зыбью. Казалось, они дышали. И вся кухня преобразилась от этих чудесных штор. Светка собирала черепки и сметала землю, а Изотов, подперев косяк, ждал.
Люба, совершенно оглушенная от того, что одна её мечта так неожиданно сбылась, повернулась к нему, встретилась глазами и впервые не отвела их. Изотов ощутил физическое тепло от этого взгляда, ему показалось, что Люба что-то ему шепчет, нет, она зовет... И, повинуясь, сделал шаг.
- Ой, а это что? - отрезвил его голос Любы.

 
  На столе на белоснежной скатерти в тарелках красовалось что-то немыслимое и ею, Любой, точно не наготовленное. Бутерброды с красной икрой, нарезка колбас и ветчины, тарелка с тонкими ломтиками сыра, горка маслин, большая плетенная ваза, в которой Люба раньше хранила лоскуты, полная фруктов.
- Мамочки, откуда это все? - Люба растеряно переводила взгляд с дочки на сына, потом пристально посмотрела на Изотова.
- Да я тут подхалтурил малость, у Олеговича. Баньку помог ему доделать, ну вот кой-что перепало к столу.
- Аааааа, ясно... Спасибо, Изотов... Имя-то скажешь?
- Запамятовала?
- Уху, я же волновалась очень, думала, что ты сильно избит и не до бумаг было дело.
- Бывает. Я живучий. Вам помочь, девоньки, или сами справитесь?
- Сами-сами! - замахала руками Светка, с любопытством поглядывая на мать и странного гостя, ей показалось, что тот и не гость вовсе, что он тут живет. Жил всю жизнь. Ну или не всю, но точно давно. "А может мамка его оставит? Вон как Анрейка тянется к нему... Опять руками ногу обхватил и жмется. А тот его гладит все время по голове, гладит и гладит... Дети они же чуют людей. И Андрейка никогда цыганским не был. Дичился чужих, а тут - не отходит даже."

 
 Изотов шел в комнату смешно потягивая ногу, за которую держался малыш, так и не отпустив штанину.
Люба следовала за ними и наблюдала эту картину, слышала тихое чертыхание гостя:
- Андрюш, да отпусти ты меня, ну? Ну, что ты в самом деле, видишь, тут я, весь тут. Никуда я пока не денусь. Вон скоро за стол уже...
- А - пока - это долго? - глаза сына с надеждой поднялись к лицу мужчины.
Любка сглотнула ком, у Изотова дернулся кадык. Он, не оглядываясь, переступил порог и щелкнул дверью. Дальше разговор Люба не слышала.

 
  Нащупала, не включая свет в коридоре, пакеты, отнесла на кухню.
- Мама, это что?
Светка споро вынимала из пакета Глушенко бутылку коньяка, пачку конфет и зефира, завернутый в газету кусок балыка, банку черной икры - литровую! Копченное мясо, большую рыбину, упакованную в целлофан, еще что-то...
- Это? Это новогодний подарок... Ну помнишь, я тебе про бабульку рассказывала? Емельяновну, помнишь? Так вот сын её приехал сегодня, из Тюмени. Вот это гостинец нам на Новый Год.
- Маааааааам...- Светка совершенно растерянная достала две скомканные бумажки, - ма, это же доллары...
На ладони дочери лежало двести долларов. Настоящих, всамделишных, две Любыных месячные зарплаты.
- Это он уронил, наверное, это не может быть мне...- изумленно разгладила на столе женщина невиданные купюры.
- А это что? - опять спросила Светка, доставая со дна пакета обычный конверт.

- Я не знаю, ей Богу, - чуть не плача от волнения забожилась Люба.
 В конверте лежал листок, вырванный, по всей видимости, из блокнота:
"Спасибо вам за маму, Любовь Ивановна. Она мне все рассказала, только вы к ней тут по-людски относились. Спасибо, сестричка, звони если что надо будет. Для тебя, пока я тут, на материке, все сделаю."
- Мааааааам, ох нифигасе отблагодарил! Да ты у меня крутая, ма! Это же какие деньжищи!
- Ой, неловко как! - прижала Люба руки к пылающим щекам.- Я же не ради денег... Мне же её просто жалко стало... Ну, что он в самом деле? И еще эти двести долларов потерял в моем пакете. Да и не беру я за это никогда. Что же он ? Я же... Я...
- Хватит, мама. Нормальный мужик, это его мать, отблагодарил, как мог. Если не уверена, что баксы тебе, тут телефон есть, позвони от теть Зины. Только когда  стол накроем.
За окном что-то громко хлопнуло и даже через новые шторы стали заметны две разгорающиеся звезды, выпущенных ракет.
- Новый Год скоро! Мама, давай быстрее нарезать все и разогревать! Одиннадцать уже!

*
За стол сели без четверти двенадцать. Даже Андрейка умудрился не уснуть. Он пришел, держась одной рукой за ногу Изотова, второй прижимал к груди новоподаренного мишку.
Изотов ловко открыл шампанское, наполнил бокалы. Глянул на Любу вопрошающе, плеснуть, мол, Светке чуть, или не надо?
- Рано мне еще, - решила сама Светка. - Компотика налейте и все.
Люба с Изотовым перемигнулись, пряча улыбки.
- Ну, хозяюшка, поднимай бокал. Надо старый год проводить... С тебя тост.
- Ох, не ждала я не гадала, что у меня вот таким Новый год будет. Что за столом будут гости, пусть даже один гость... Что стол так ломиться будет. Я, словно кино гляжу сейчас, мелодраму про сбывшуюся мечту... Гляжу вот на шторы эти, доча, Светик, спасибо тебе. На Андрюшку... - Люба заметила, что даже за столом сын, усадив мишку на колени, не отпускает руку Изотова и задохнулась...- в общем, спасибо вам всем за этот праздник, за то, что вы у меня есть. Пусть старый год уходит с миром, а новый будет лучше...

 
 Изотов, левой рукой поднял свой бокал, не посмев вытянуть правую из под детской ладошки. Андрюшка уплетал за обе щеки лакомства, пытаясь тайком покормить и мишу.
Люба увидела это из-за застящего глаза полога слез и улыбнулась. И от её улыбки разлился свет над столом. Все словно окунулись в тепло этой улыбки, застенчивого взгляда. Двух взглядов - испытывающе-потрясенного худого мужчины и решительного, но стесняющегося - хозяйки дома. Только вилки цокали по тарелкам.
- Без пяти! Наливай! - выкрикнула Светка.
Изотов наполнил опять бокалы, не забыл плеснуть компота и Андрейке. Встал.
- С Новым Годом вас...нас... С новым счастьем, как говорится, - в горле запершило, и он кашлянул. - Спасибо, что вы просто есть. Знаете, я же почти в сказку поверил... Как в детстве. И мне кажется, что я сплю... И не хочется просыпаться. Спасибо, что спасла меня, Любонька, что в дом притянула и что выхаживала, и за вещи спасибо, я тебе все верну. Честно. Ты не думай, я все верну... Точнее расплачусь...
- Зачем ты? Праздник ведь... зачем? Какие счеты сейчас? Ты гость нашего дома. И не надо, не надо больше ни о чем... Я прошу тебя...
- Спасибо, Люба, Любаша, надо же имя такое у тебя - Любовь, и шампанское "Надежда", я точно в сказку попал. Счастья тебе, Люба, счастье всем в этом доме и в этом мире. И пусть все мечты твои, Любонька, сбудутся.

 
  Чокались, а руки у Любы и Изотова дрожали. "Хрень полная! Я же так поверю. Я же поверю к черту, что это не сон. Что она, что Андрейка, Светка, этот дом, стол, жизнь нормальная существует. Я же поверю... А потом? Что потом? И, что я ей могу предложить? Да и посмею ли? Она...Она такая, я впервые в жизни чувствую, что могу заплакать. Это я! Сижу вот, жую, вкуса не чувствую, таращусь, как болван последний, и понимаю, что не хочу, не могу уйти... И так до скрежета зубовного хочется поверить, что она - мой подарок, подарок судьбы... Блин, патетика. Как баба размечтался, сопли распустил, идиот, тебе ничего не светит! Отключить бы мысли нахрен..." Дети быстро наелись, не привыкнув к такому изобилию, осоловели. Изотов отнес Андрюшку в кровать и не успел даже рассказать сказку, как малыш уснул, но еще долго не отпускал его руку. Мужчина сидел у изголовья детской кроватки и все не мог вытянуть свою ладонь. Сидел и думал...

- Мама, мы с девчонками к елке. Ты только не волнуйся, со мной Миша будет. И мы ненадолго.
- Знаю я ваше ненадолго... После елки куда? К Мише или Нинке Зыряновой? Её родители опять вас потчевать собрались, как в прошлый год?
- Мам. У Нины родители врачи, интеллигентные люди. Нам там даже вина не дают пить. Просто ты же знаешь маму Нины: "Чем по подворотням обжиматься, да подъездам туберкулезным, лучше у нас на глазах." -смешно скопировала интонацию Зыряновой Света. Перед глазами Любы так и стало лицо врача их туберкулезного санатория Ирады Демьяновной.
- Так отпустишь?
- Да куда мне деваться? Иди уже. Только не до утра. Если что - в дом не пущу. Так и знай.
- Я тоже тебя люблю, мам, - и Светка, чмокнув мать в нос, упорхнула собираться.


  Скоро хлопнула входная дверь за егозой. "Ой, возраст такой у неё. Глаз да глаз надо... Подросток, полдевушки, как у нас говорят... Любовь еще у неё первая. Ох, ты боже мой..."

- Чего вздыхаешь так тяжело, хозяюшка? - донеслось вкрадчивое из-за спины.
- Да, это я так, о своем о женском...
- Не бойся, от жизни защитить еще никому не удалось ребенка. А девчонка она правильная, и чистая, как ты... С такой не забалуешь.
- Думаешь?
- Уверен.
- Хорошо если так... Я ведь так помню себя в её годы, точнее, чуть позже... Как шалость во мне полыхала, как я бегала на свидания к отцу её. И ведь до свадьбы не удержались мы... Глупые оба были, молодые. Может не забеременей я тогда, сразу же, ею и не было бы свадьбы... Перегорели бы. Борис ведь служил, далеко на Дальнем Востоке. Уехал бы - забыл... А так, месячные не пришли, я сразу всполошилась. Медсестра ведь, понимала... Вот и сказала ему, что может быть и ребеночек. А он... Сразу в охапку, закружил... А назавтра и расписались. Вот так и вышло у нас с ним.
- Ты, что ли девочкой ему досталась?
- Ну да, а как иначе?
- С ума сойти. А сколько тебе годков было тогда?
- Девятнадцать.
- Да... А после него, что, вообще никого?
- В смысле?
- Ну, никто не ухаживал, клинья там не бил?
- Почему же? Ухаживали... Да только я как-то не умею чтобы без чувств, я  неправильная, не современная, Изотов. Дура, ты же сам сказал.
- И ты все пять лет одна?
- Почему одна? Дети, Рэкс. Кошка еще была - Мурка, да уже с неделю как пропала... А теперь вот ты...появился.
- Люб, я работу нашел. Можно я пока все устаканится поживу у тебя? ...Что ты сказала?
- А кто тебя гонит? Живи. Дом хоть и небольшой, но всем места хватит. Я к детям топчан переставлю. А ты в моей спальне. Пока так, в зале свекровь живет, сам понимаешь. ...Не расслышал?
- Понимаю. Люб...
- Что? - одними губами ответила, чувствуя его руки на плечах. Пальцы Изотова подрагивали. - Что?
- Повернись ко мне...- шепотом.
Люба почувствовала, как дрожит, сотрясается каждой жилочкой, от этого шепота в ухо, теплого дыхания от которого щекочут завитки шею и пламенеет мочка.
- Мне уйти? - хриплый вопрос.
За окнами опять грохнули ракетницы, торопясь и догоняя друг друга рванули в небо огни. Ночь осыпалась брызгами. Слышались крики празднующего народа.
Мужские руки сжимают хрупкие плечи, тепло от них бежит по коже, пронзает мышцы, и концентрируется давно забытой тягучей пульсацией внизу живота.
- Уйти? - в макушку, прижавшись губами.
Руки уже не дрожат, они лежат по-хозяйски, легонько поглаживают, спускаются вдоль по спине, обхватывают талию, оглаживают бедра. Мягко разворачивают женскую фигурку. Голова у Любы кружится, перед глазами сыпятся и сыпятся звезды фейерверка. Она обернувшись уткнулась губами в мягкую шерсть свитера на груди. Медленно поднимает лицо. "Будь, что будет..." А вслух выдохнула:
- Не уходи... - и закрыла глаза.

   Сильные руки вмиг подхватывают и куда-то уносят. Требовательные губы изучают, а пальцы торопливо снимают одежду.
- Любонька, не бойся ничего, у меня никого не было три года, клянусь...
- А я и не боюсь тебя, и вообще уже ничего не боюсь...
Распластанная, с разметавшимися по всей кровати волосами, отдающими в свете огней за окном медью, она была сметена и смята давно забытой волной до боли острого наслаждения. Насытившись, Изотов подходил к форточке, быстро делал пару коротких затяжек и возвращался, чтобы все начать заново. Сладострастное истязания губами и жадными пальцами, сплетение рук, ног и языков, тихие стоны, быстрые и нарочито медленные прикосновения. Перед глазами Любы кружился безумный калейдоскоп. И мир взрывался феерией пьяных радуг. И она падала и падала прямо в небо. ...Уснули они только под утро.

*
- Мам, - разбудил Любу голос сына. Она лежала на своей кровати, заботливо укрытая, в спальне еще пахло тем неповторимым запахом плотской любви, который бывает только после особенных ночей.
- Что, сынуля?
- Мам, а можно я буду называть дядю Борю папой?
Комнату наполнил аромат свежесваренного кофе.
- Можно, сынок, - хрипло ответил Изотов, переступая порог.

Оффлайн A.G.N.ostic

  • Советник ANGELS
  • Древний 17го уровня
  • Сообщений: 918
    • A.G.N.ostic
Re: Новогодняя сказка
« Ответ #3 : 02 Январь 2016, 02:21:11 »
Шедевр. Где еще можно почитать твои сочинения?
Or A.G.N.ostic 22

Оффлайн Лысый Брюнет

  • Совет клана
  • Сообщений: 1,106
Re: Новогодняя сказка
« Ответ #4 : 02 Январь 2016, 13:59:45 »
на сайте у нас

Александр М

  • Гость
Re: Новогодняя сказка
« Ответ #5 : 05 Январь 2016, 09:39:35 »
Сильно. Очень качественно. Наталь, а ты большие книги не пишешь? Я бы почитал с удовольствием.

 

С быстрым ответом Вы также можете использовать BB код и смайлы.

Предупреждение: в данной теме не было сообщений более 31 дней.
Если Вы не уверены, что хотите ответить, то лучше создайте новую тему.

Имя: Email:
Anti-spam: complete the task